Литгруппа-2, тема номер 5.

[dark_hunter]

Тема на эту неделю:

Портрет в интерьере.

Ваш персонаж/персонажи - и их пространство.

В узком смысле - дом, интерьер. В широком - стиль жизни. Привычки, детали, нюансы.

Как в интерьере отражены сильные стороны вашего персонажа? А слабые? А просто интересные?

Маленькая прокуренная комната, смятая одежда вперемешку со смятыми черновиками? Утро начинается в полдень с крепчайщего кофе и отборных проклятий?

Аккуратно заправленная узкая постель, бедненько-но-чистенько? Утро начинается с молитвы?

Мраморный пол, потолок в лепнине и кровать с балдахином, на которой никто никогда не спит? Утро начинается с паранойи?

Уютный гробик? Батискаф? Землянка? Обсерватория высоко в горах?

М-м? :-)

Comments

[dark_hunter]

+

Завиток

[aliceorl]

Началось все с узора на платье. Елизаветинский завиток, так он назывался. Но это выяснилось значительно позже, а когда выяснилось, пути назад уже не было.
Платье я купила в секонд-хенде, оно было новым, с бумажным ярлычком неведомого мелкого бренда. Фасон у него был детский, идиотский, — слишком короткое, подол воланами, любая женщина в таком смотрится слегка беременной, но мне для дома было в самый раз. Однажды вечером, засидевшись за работой до синих соплей, я опустила взгляд на подол этого самого платья. Узор был странным — яркие цветы в окружении тонких веток, такому место на буквице старинной рукописи.
«А прикольный узор», — подумала я. Вот бы еще одно такое платье, на смену. Как же его описать? Цветочный орнамент? И я стала лениво гуглить, если не платье, то хотя бы ткань. Ничего похожего не было. Наиболее близким был узор в духе английского художника Уильяма Морриса, но встречался он исключительно на обоях и гобеленах.
Если что мне втемяшилось, найду обязательно. Я — data-журналист, это редкая и довольно скучная профессия, работа состоит в поиске информации, составлении таблиц и изобретении способов добывать для них циферки. Дело чрезвычайно занудное, но меня от него прёт со страшной силой… Узор оказался вариацией на тему елизаветинского завитка, популярен он был в 14 веке, но кто и с какой целью нанес его на ткань, было непонятно. Название бренда, «Кочевник», гуглу ничего не говорило. Идея купить такую же ткань провалилась и была забыта, но начитавшись сайтов по истории живописи, я неожиданно стала интересоваться цветами и оттенками. Тауп, умбра, ниагара, крайола. Летом я охотилась в городе на цветовые пятна редкой окраски, меня завораживали оттенки синий — индиго, электрик, лазурь, ультрамарин, ночная синь.
Она нашла меня в районе Страстного монастыря. Я решила срезать путь, потому что опаздывала в парикмахерскую. Когда я шла туда, на пустыре были гаражи, а на обратном пути их уже не было, хищный кран грузил последний гараж в кузов машины городских служб. Ураган унес железные домики, обнажив кучи хлама. Их растаскивали восточные люди в оранжевых жилетах. Из-под какой-то изъеденной временем доски выглядывал кусок плотной ткани аметистового цвета. Это было был так странно, так неуместно среди старых инструментов, ветоши и банок с засохшей краской, что я нагнулась, не без труда отодвинула тяжелую доску и вытащила большую куклу с фарфоровым лицом. Кукла смотрела на меня и взгляд у нее был совершенно человеческий. Я оторопела. Кто и зачем хранил это в гараже? В первый момент я подумала, что надо бы как-то найти хозяина. Но как его найдешь? Неприятно было чувствовать себя мародером, но бросать добычу на откуп рабочим «Жилищника» было просто глупо. Кукла была на удивление чистой, я только платье постирала. И впервые за долгое время достала утюг, чтобы аккуратно, через марлю, разгладить каждую складочку на шуршащей лавандовой тафте.
Кукла поселилась на моем рабочем столе, заняв большую его половину. Она оказалось довольно редкой, работа мастера Кристин Оранж, а куклу звали Лаванда, лимитированный тираж, их таких в мире всего 50, но для меня моя Лаванда была единственной. В куклы я не играла даже в детстве, но в этой было что-то… Не знаю, как объявить. Это был не предмет, а существо.
Кажется, примерно в то же время мне стал сниться сон. Как будто я, в своей съемной скучной квартирке в Медведково, вдруг обнаруживаю вход в тайную комнату, удивляюсь, открываю дверь и там… Что там, мне ни разу рассмотреть не удавалось.
Ближе к зиме кукла захотела новое платье. Ну, то есть я подумала, что неплохо бы ей сшить новое платье. Нормальное желание для 40-летней одинокой женщины, которая в жизни ничего не шила. Платье должно быть непременно бархатное. Но в том бархате, который продавался в магазине, мне чудился какой-то подвох, он был синтетическим, а нужен был натуральный, фиолетовый шелковистый, темный и загадочный как мультяшная диснеевская ночь как чернила, засохшие в чернильнице с пером на почте моего детства. Я рисовала фасон платья, гуглила разные ужасные вещи, вроде «обработка квадратной горловины» и маниакально набирала на сайте объявлений «Винтажный бархат». И через месяц бархат нашелся. Он обитал в Лялином переулке, вскоре туда перебралась и я.
«Есть такая страна, Маросейка» — вспоминала я строчку детской книжки, выходя из метро Китай-город. Летом в этих краях была какая-то легкость и нежность, воздух звенел от надежды, толпы юных людей ходили вперед и назад до Маросейки до Покровки и называния кофеен и баров звучали, как птичий щебет. Darling call you back later. В феврале было не так, воздух был железный от мороза, а день — будний. Я шла и шла вперед в своем легком пальтишке, пока не замерзла. И когда Марина Андреевна, хозяйка винтажного бархата, предложила мне выпить чаю, я не нашла сил отказаться. Чай был в чашке с узором кобальтовая сетка, на блюдечке было варенье, за окном — медовое солнце, совершенно нетипичное для столицы, а у моих ног увивались две кошки. Марина Андреевна учинила мне допрос, как будто замуж выдавала этот бархат. Мне скрывать было нечего, я рассказала, как на духу про куклу Лаванду и ее потребности. А потом почему-то про платье и елизаветинский завиток, Марина Андреевна слушала внимательно, а потом спросила, есть ли у меня швейная машинка и опыт шитья, ведь бархат — материал капризный. Я кротко ответила, что пока нет, но планирую приобрести. Тогда она предложила мне помощь. И я почему-то согласилась. Вместо того, чтобы забрать купленный бархат домой, я привезла Лаванду к Марине Андреевне. Для этого пришлось взять такси. Следующие три месяца по выходным мы шили платье на старой зигнеровской ножной машинке и оно получалось такое, как надо.
Дома без куклы было пусто. И вообще атмосфера моей медведковской квартиры начала меня тяготить. У Марины Андреевны мне было уютно. Даже не так, там, в дебрях Покровки-Маросейки я чувствовала себя дома, старый дом обнимал меня и баюкал, стрекотала машинка, строчки ложились на шелковый бархат. Он действительно оказался капризным материалом, поэтому сначала для тренировки мы придумали и сшили для Лаванды пару платьев из японского клетчатого хлопка. Я почти не удивилась, когда Марина Андреевна начала этот разговор. Ей было 87 лет, ее дети давно жили в Швейцарии и уговаривали ее переехать. Но она не хотела бросать квартиру, где прожила всю жизнь, кроме того, кошки были уже немолоды и перевозить их на новое место не хотелось. Предложение было фантастическим, Марина Андреевна сдавала мне шикарную квартиру в центре по цене моей клетушки в Медведково. А я обещала присматривать за кошками. Никаких ценностей в квартире не было. Была легенда про деда, знаменитого художника, у которого перед смертью из мастерской неведомо куда пропали все картины.
Так вслед за куклой Лавандой в Лялин переулок переехала и я. Кошек у меня раньше не было, но мы договорились и даже подружились. Марина Сергеевна уехала и общались мы теперь по скайпу. Она прислала мне почтой ткань с рисунком «Моррис» и помогла сшить домашнее платье.
Я стала ходить на экскурсии по центру, особо впечатлил меня особняк Мусиных-Пушкиных, где по легенде когда-то жил колдун Брюс, придумавший волшебные часы. Экскурсовод рассказывал, как искали в том доме тайную комнату и наконец ее нашли, правда она оказалась пустой, только стопки старых газет. Для поиска комнаты использовали вычисления, считали окна. Шутки ради я попыталась проделать то же самое со своим новым домом. То ли я считала неправильно, то ли тайные комнаты в Москве были в моде, но с количеством окон на моем, последнем этаже и расстоянием между ними явно была какая-то фигня. Я рассказала это Марине Андреевне в качестве анекдота. Сны про тайную комнату на радостях снились мне все чаще, но заглянуть за порог не удавалось.
Однажды утром я проснулась от звука дождя. Дождь был в прямо в комнате, протекла крыша, кошки метались и плакали. Марина Андреевна говорила, что крыша уже протекала, но это был уже не пролив, а потоп. Ковер на стене промок насквозь, какое-то из колец разогнулось, и он вдруг сполз со стены на пол под собственной тяжестью. Я смотрела на потемневшие обои и вдруг увидела, что под слоями бумаги проступает контур двери.
Через полчаса, установив соединение скайпа я срывающимся голосом говорила Марине Андреевне, что нашла картины ее деда.

Re: Завиток

[dark_hunter]

+

Re: Завиток

[overnature]

Прочёл на одном дыхании.
Лайк!

[alltigra]

Поскольку середина действия приходится на то, что ГГ живет, как зуб под наркозом, то да, бедненько, чистенько, скушненько. Жизнь, подчиненная функционалу, На завтрак кашка и чай, на ужин полуфабрикаты, в обед что придется. Своих людей нет, своих увлечений нет, всё в топку.

Учитывая, что он вообще-то (внутри, и до всего этого) - модельер и вообще творец, но влип по-крупному, то ситуация про пружину, которая должна сжаться до предела, чтобы выстрелить.

[dark_hunter]

+

[timonya]

Дом, в котором жили Альфии, все называли дом Рубрия, да и в цензорских книгах дом был записан за ними. Тит узнал об этом случайно, как-то он бегал делать выписку для Офилия про собственность ответчика для одного суда, тогда он и попросил писцов заодно показать и записи про имущества отца, не нашёл дома, удивился, и в конце концов обнаружил, что дом значился за Луцием Рубрием. Конечно, тем книгам было сто лет в обед, цензоры не могли провести перепись последние пять раз, со времён Лентула и Геллия, а в последнее время, при Цезаре, их и вовсе не выбирали. Учитель Офилий, когда об этом заходила речь, сердито щурился и говорил, что все дела с манципируемыми вещами стали из-за этого в два раза длиннее и сложней. Так что, конечно, дом могли за это время продать сто раз. Для жильцов, да и для квартальной коллегии, домохозяином был Альфий-старший, но Тит знал, что дело не так просто. С Рубриями у отца до сих были пор какие-то сложные дела и расчёты, некий Гней Рубрий, тощий мужичок с сизым носом, раз в год приходил и закрывался в таблине с Альфием-старшим и выходил вечером совершенно пьяный, а ещё Тит писал под диктовку отца странные письма Луцию Рубрию в Иберию, с пробелами, которые отец потом заполнял сам. Отец говорил, что дело это сложное, то что с Рубриями у Альфиев расчёты за старые долги, то про незаконченный размен долей в одном товариществе, и обещал рассказать всё подробно Титу, как только тот наденет взрослую тогу, только теперь уж ничего не расскажет. А из табличек в сундуке Тит понял только что отец отправлял каие-то деньги Рубрию в Иберию уже много лет и называл себя управляющим. Ни писанного договор, ни расписок, ничего больше не было.
Тит вздохнул, сложил таблички на место и решил обойти жильцов и попытаться собрать плату за месяц – календы, установленный день, были ещё позавчера. Деньги были нужны, их после расплат за похороны совсем не осталось, а начинать самостоятельную жизнь с долгов он не хотел.

Многого Альфий не ждал – в последний год он отец брал его с собой, когда ходил собирать плату, так что Тит знал, что и арендаторы у них тоже были всё больше какие-то чудные. Одни вместо расплаты заводили долгие разбирательства с отцом, состоявшие в перечислении мелких услуг, поручений, про половину которых они говорили шёпотом, другие пытались расплатиться кто продуктами, кто каким-то хламам, третьи просили отсрочки...
По совести говоря, Альфий сам не знал, за что тут можно требовать десять сестерциев. Дом не такой многоэтажный доходный дом с каменными этажами, какие строил Красс и другие по его образцу в последние двадцать лет, и даже не попроще, деревянный, в которых селились рабочие, собранные в Город Цезарем на его большие стройки - те были холодные, конечно, и опасные насчет пожара, но хотя бы просторные. А дом Рубриев был старозаветный римский, с одним каменным этажом с хозяйскими помещениями, даже без сада-перистиля, только с небольшой каменной надстройкой со спальнями – это с её крыши они две ночи назад смотрели на звёзды (Боги великие, только два дня прошло! и где же всё-таки Леандр?) - и с насаженными по всей остальной крыше деревянными, потемневшими от времени клетушками с шаткими лестницами, больше похожими на курятники чем на съёмные комнаты, да их всего-то восемь и было. В Риме такой старины осталось мало, но их дом как-то уцелел среди кучки таких же зачуханных домиков на пологом, заднем склоне Эсквилина. Красс, в последние годы перед гражданской войной скупавший и сносивший целые улицы для своих инсул, вон его громадины, в ста шагах, сияют отделанными цветными боками, в своё время не дошёл до них одной улицы, уехал в Сирию и сгинул там, потом, в войну, ничего не строилось, а после войны Цезарь посвятил в их квартале большой участок под храм Юпитера, да только опять немного в стороне – вот так дом Рубрия и уцелел.

[dark_hunter]

+

[lightluk]

Готово:
https://lightluk.dreamwidth.org/62748.html

Интересная, насыщенная для меня тема. Мне кажется, я могла бы так очень многое написать/рассказать/узнать...

[dark_hunter]

Я вижу, ты всерьез взялась за работу. Отлично получается, кстати.

А тема да, богатая. Очень.

[lightluk]

Спасибо!
За работу-то взялась, только остается вопрос, за какую) Явно не за написание романа)))

Хотя сочинять короткие сюжеты мне нравится.

[thomas_lord]

У них съёмная квартира, старая мебель, балкон, на который выходит кухонное окно. Крошащийся бетонный пол прикрыт старым ковром. Два кресла с истёртой обивкой стоят на этом балконе, между ними журнальный столик с растрескавшимся лаком, на столике пепельница из массивного чёрного стекла. Жильцы в этом доме не вкладываются в мебель и стены; Дани только отскребла от стены выцветший календарь на восемьдесят шестой год, с уже неразличимыми цветами, и теперь на этой стене висит огромный ловец снов, сделанный кем-то из друзей: оплетённый гладкой коричневой ниткой круг из нескольких ивовых веток. Это не место для ловца снов, но во-первых, вся эта архаика всё равно не работает, а во-вторых, в комнате он мешает.
В комнате - старый линолеум, никаких ковров, в нише напротив окна вечно разложенный диван, который мягче посередине, чем по краям, и в который проваливаешься. Балконная дверь не завешена ничем, вместо этого завешена сама ниша. Ещё один диван вдоль стены, наоборот, со сломанным механизмом книжки, на котором всё равно иногда укладывают спать гостей. У них нет компьютера - один на двоих Данин ноутбук, который иногда просит Феликс, пишет и читает какие-то письма, скидывает на флэшку тексты, которые несёт распечатывать в фотосалон через дорогу, чтобы читать и подчёркивать карандашом вечером, когда Дани корпит над подготовкой к семинарам.
Таким образом, в их доме есть три категории книг. Потрёпанные распечатки Феликса, разложенные по стопкам и папкам (трактат по сакральной геометрии с чертежами - пыльная стопка в три сотни страниц, не лезущих ни в какую папку. Печатные книги, в старых тёмных обложках - эти приходят от Сильвестра, готового доверить Феликсу даже редкие издания, за которыми сам охотился годами. В книгах Феликса - прикладные схемы, рецепты и плохие переводы с английского. В книгах Сильвестра - зубодробительная философия; их можно читать, но каждый раз это работа на неделю. Если в них нырнёшь, слишком долго возвращаться.
По вечерам после учёбы Дани падает на диван в банном халате и читает свои книги: в бесчисленных ярких обложках с драконами, седыми волшебниками и красавицами в вычурных платьях. С кухни пахнет кофе со специями, и Феликс стучит по клавиатуре.

[dark_hunter]

+