![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Сегодняшняя тема:
Это будет нетрудно, это по любви.
Верхний, очевидный слой - романтическая любовь. И то, на что ваши персонажи ради нее способны. (Да, я считаю, что любовь измеряется только делами и больше ничем).
Второй, менее очевидный слой - согласие с миром. Танец.
Сюда же - писательство есть соблазнение. И сюда же - магия есть соблазнение.
В общем, тема, мягко говоря, нескучная.
Это будет нетрудно, это по любви.
Верхний, очевидный слой - романтическая любовь. И то, на что ваши персонажи ради нее способны. (Да, я считаю, что любовь измеряется только делами и больше ничем).
Второй, менее очевидный слой - согласие с миром. Танец.
Сюда же - писательство есть соблазнение. И сюда же - магия есть соблазнение.
В общем, тема, мягко говоря, нескучная.
no subject
Date: 2020-12-14 10:09 pm (UTC)From:и тут точно попала в Вашу тему - Это было нетрудно, это по любви (о ситуации в 2х словах))
Это по любви
Date: 2020-12-16 12:34 pm (UTC)From:Куда уходят игрушки, в которые мы не играем?
Говорит маленькая собачка:
Да! Да! Да!
Погладь. Вот тут. А теперь — почеши. Дашь лакомство? Поиграем? Ты будешь читать, а я полежу рядом? Я смотрю тебе в лицо и ловлю малейшее изменение его выражения. Чего ты хочешь? Я сделаю все. Люблю! Люблю!
Говорит кошка:
Я сплю у тебя на подушке и смотрю твои сны. Держу тебя за руку мягкой лапкой и никогда не выпускаю когти. Ты гладишь мою шелковистую шерсть. Я переворачиваюсь на спину и показываю брюшко, знак высшего доверия. Я пытаюсь облизать тебе руку, ведь ты никогда не вылизываешься, но я принимаю тебя, как есть. Я люблю тебя (резко вскакивает, разворачивается и уходит).
Говорит кольцо с опалом:
Не снимай меня с руки на ночь, я смотрю твои сны и показываю тебе свои, наши сны смешиваются. Я — волшебный цветок, я — глаз дракона. Мастер сделал меня с любовью, опалы — это любовь. Я люблю тебя.
Говорит кукла:
Меня сделали с любовью. Мастер лепил мое лицо, отливал его из фарфора, обжигал в специальной в печи, расписывал тонкой кистью. Мои глаза зеленые, как крыжовник, из лучшего стекла, все говорят, что у меня человеческий взгляд, умный и лукавый. Мое платьице из антикварной ткани, отделано кружевом. Мои кудри рыжие, мягкие и пушистые. Приподними их сзади, как будто хочешь поцеловать меня в шейку и увидишь и ты увидишь клеймо мастера. Я создана на радость и для любования. Ты ищешь портниху, чтобы сшить мне новое платье. Ты хранишь меня в шкафу, чтобы мои волосы не пропылились и фарфоровое лицо не выцвело.
Любовь необходима мне. Я наблюдаю за тобой из-за стекла, я знаю о твоей жизни все, я выслушаю тебя, приму твое восхищенье и любовь. Хочешь я расскажу тебе о людях, у которых я жила раньше? Прислушайся. Тише, еще тише. Если престанешь меня любить —продай. Я стою дорого и с каждым годом становлюсь дороже.
Говорит медвежонок:
Я умер этим летом, но у тебя было мое сердце. Ты просила какую-нибудь фенечку и ради тебя я полгода носил на шее желтый кулон-сердце из эпоксидной смолы, которое сделал сам. Я люблю тебя. Я всегда говорил тебе это. Каждая любовь — единственная. Любовь — это единственное, что остается. Ты распорола грудь плюшевому медвежонку и вшила ему мое сердце. Так я стал плюшевым мишкой. Ты заметила, как изменилось выражение его глаз? Но если хочешь, могу тебе присниться.
no subject
Date: 2020-12-16 07:00 pm (UTC)From:no subject
Date: 2020-12-16 07:00 pm (UTC)From:no subject
Date: 2020-12-16 07:00 pm (UTC)From:no subject
Date: 2020-12-16 07:01 pm (UTC)From:Re: Это по любви
Date: 2020-12-16 07:02 pm (UTC)From:+
no subject
Date: 2020-12-20 06:41 am (UTC)From:no subject
Date: 2020-12-21 01:32 am (UTC)From:Действительно, до места оказалось недалеко. До кладбища на Эсквилинском поле они не дошли, свернули, – тут Тит незаметно облегчённо выдохнул, но, увидев белеющую в темноте ограду рощи Либитины, богини мёртвых, опять напрягся. У стены торчала низкая тёмная постройка – в неё-то они и вошли. «Здесь», - негромко сказал Кокцей, всю дорогу опиравшийся на руку Тита. Альфий подумал, что сейчас, наконец, узнает имя бога по приветствиям, но оба его спутника перед дверью даже не задержались, Сетиан что-то буркнул под нос, а Кокцей и вовсе переступил порог молча и сразу закрыл за ними дверь.
Внутри были дрова в низких поленицах, пара облезших статуй и лестница у дальней стены, ведшая вниз, в полуподвал-полуподземелье. Ни алтаря, ни курильниц, вообще ничего для ритуала. Сетиан, не задерживаясь прошёл к ней и стал спускаться, свет фонаря с каждым его шагом как будто стекал вниз, в помещении быстро темнело.
- Так что мне делать? И для какого бога церемония? – спросил Тит, то есть хотел спросить, но слова застряли в горле, и сначала ему пришлось прокашляться.
- Мы сами не знаем его имени, дорогой, - тут же ответил актёр, как будто только и ждал этого вопроса. – Мы зовём его великий тайный, так обращались те, кто передал традицию нам. Тебе ничего не нужно делать специально, только повторяй за мной слова и делай, что я скажу. Не смотри, прошу тебя, на всё это, ночь, это место и то, что ты сейчас увидишь, всё это чтобы послужить богу и на благо нам.
- И не думай, умоляю, что в этом есть что-то запретное. Гай – служитель Либитины, всё что здесь делается, делается на её земле и с её дозволения. А ночь она любит, - кажется, Кокцей хихикнул.
- Выпьешь ещё? - вдруг спросил он, - Я выпью, во славу небес и за память твоего отца. Ничего, наш бог позволяет.
В темноте забулькало. Снизу послышались глухие, неразборчивые голоса – Сетиан там не один, что ли? По плечу легонько похлопала ладошка Кокцея. Тит вздрогнул и резко потянулся к нему за мехом, так, что покачнулся – в другой раз он бы решил, что и так выпил сверх меры, но сейчас ему определённо требовалось добавить. Вино в этот раз показалось безвкусным. Он оторвался от соска, перевёл дух, не опуская меха, и сделал ещё несколько больших глотков, потом ещё, пока мельтешащие в голове вопросы и догадки не разлетелись, оставив одну мысль: что я, хуже отца?!
Когда Альфий, наконец, оторвался от меха, вокруг оказалось снова светло.
Сетиан вернулся, с ним был какой-то парень в буром плаще, но Тит едва обратил на это внимание – прямо перед ним на невысокой поленице лежал труп! Старик, в одной тунике, длинный, с заостренным носом и лохматой седой головой, неподвижный, совсем мёртвый, как недавно отец! А этим троим вокруг хоть бы что!
Наверное он попытался уйти, потому что вдруг оказалось, что Сетиан крепко обнимает его за плечи, а Кокцей спереди держится с ним за руки, как в детской игре, и говорит с заискивающей и как будто немного виноватой улыбочкой.
- Постой, дорогой, погоди, немного осталось. Сейчас быстро всё сделаем, и по домам! Может, повезёт, может, бог даст добра сегодня!
- Будь мужиком, слышь! Да чё ты, покойников не видел? Ничё тут страшного, обыкновенное дело, всё как с батькой будет. Мож, правда удача привалит, – ворчал в ухо Сетиан.
Они ещё похлопотали и Тит как-то позволил поставить себя рядом с телом, да так, что оно перекрывало ему путь к двери.
Он чувствовал себя то совершенно протрезвевшим, то пьяным вусмерть, в голове было совершенно пусто, он зачем-то держал себя за бёдра, но не двигался, как на обычной службе в храме, только стоял и смотрел, как Кокцей, с короткой молитвой, подошёл к голове трупа, взял в руки странного вида серебряный кувшинчик, сверху приладил небольшую воронку и приставил её под подбородок. Неожиданно актёр сморщил лицо, как будто в кулачок сжал, и заплакал, даже заревел, слёзы часто покатились по лицу, закапали вниз, в воронку.
Потом Кокцея у изголовья сменил Сетиан. Тит только успел подумать, неужели и этот бугай сейчас заплачет, но Сетиан со словами «делюсь с тобой кровью, чтобы ты дышал», резанул себя вдоль ладони маленьким жертвенным ножичком, подставил воронку и стал собирать в неё кровь.
- Теперь ты, - вдруг зашептал в ухо оказавшийся за спиной Кокцей, - встань у головы, и поделись, скажешь, делюсь, чтобы ты говорил, я подскажу.
- Кровью?
- Нет, нет, что ты, никаких ран. Твоим семенем. Тебе это будет нетрудно, в твоём-то возрасте.
no subject
Date: 2020-12-21 03:45 pm (UTC)From:no subject
Date: 2020-12-21 10:21 pm (UTC)From:no subject
Date: 2020-12-21 10:21 pm (UTC)From:no subject
Date: 2020-12-25 04:38 pm (UTC)From:Пишу понемногу.
no subject
Date: 2020-12-25 06:01 pm (UTC)From:+
no subject
Date: 2020-12-27 10:03 am (UTC)From:https://lightluk.dreamwidth.org/63951.html
Это оказалась для меня самая трудная тема из шести.
Писать становится тоже сложнее. Хочется сохранить превоначальную легкость коротких отрывков, которые друг с другом, вроде, и связаны, а вроде, и нет. Или проблема в том, что у меня нет никакого замысла, и я пишу в моменте, на ходу разворачивая сцену, и от каких-то тем легко отталкиваться, а от этой оказалось не очень.
Однако ощущение проделанной работы все равно присутствует) Что-то мне всё же удалось уловить)
no subject
Date: 2020-12-28 12:21 am (UTC)From:Что ощущение проделанной работы присутствует - здорово. Значит, внутренняя работа действительно совершается.
no subject
Date: 2021-02-24 11:59 pm (UTC)From:Профессор Чешляк слегка пьян. Совсем немного, буквально одна рюмка можжевеловой настойки, ну хорошо, две. Лампа погашена, от холода громко потрескивает паркет. Профессор опрокидывает остатки настойки в рот и ставит пустую рюмку рядом с графином (неловкое движение, стекло бьется о стекло). Ему до сих пор кажется, будто по дому ходят кошки. Кошек держала его жена, Эльжбета. Жена умерла первой, когда Касе не было еще четырех, сгорела за три недели. Кошки исчезли вслед за ней, сначала рыжая, потом черная. Профессор выбирается из кресла и идет к окну. Ночью температура падает, холодное лето, от окна тянет зябким сквозняком, профессор смотрит на зеленоватую бутылочную улицу, спутанные тени кустов за чугунными пиками на той стороне дороги, блики на брусчатке, сгустки темноты, газовые фонари не разгоняют ее, делают гуще там, куда не попадает их свет. Кто-то невидимый торопливо идет по улице, в в ночной тишине шаги разносятся эхом по всей улице, судя по ритму это женщина. Как неосмотрительно. Кто это? Загулявшая горничная? Дама в сложной ситуации? Шлюха? Здесь, на его улице? Профессор Чешляк испытывает порыв окликнуть пани на предмет того, нужна ли ей помощь. Одновременно профессор испытывает раздражение. Она заставила о себе беспокоиться. Профессор высовывается из окна, вертит головой, пытается высмотреть невидимую пани в тенях внизу - и никого не видит. Торопливые шаги затихают выше по улице. (этот звук вызывает у профессор тревогу и раздражение, потому что его собственный ребенок так же неосмотрителен в своем жизненном выборе, как эта невидимая барышня за окном, это надо как-то передать). Профессор запирает окно, в темноте гремят ставни, раздраженно звенят оконные стекла, теперь, когда звуки улицы отступили, профессор неожиданно обращает внимание на то, как неприятно громко чеканит шаг секундная стрелка на часах в холле (навязчивый, настойчивый звук, который почему-то вызывает у профессора неадекватное желание пойти в холл и наорать на часы). Профессор раздраженно трет лоб и решает, что пора отправляться спать.
В комнатах темно, профессор думает, что света, поступающего через окна с улицы, достаточно, он не включает свет, от выпитого у него слегка нарушена координация, он идет в спальню и по пути больно ударяется об угол какой-нибудь мебели. Мебель грохочет, что-то падает, профессор чертыхается и вдруг дом кажется ему незнакомым. Обстановка, расположение комнат, всё новое, будто он влез через окно в чужой дом и теперь стоит посреди незнакомого пространства один, в темноте, и пытается понять, где он находится. Дом кажется неуютным, темным, маленьким и тесным, грязным, хаотическим, одиноким, как беспризорник. Здесь так не хватает женской руки.
Зофья наводит лоск на мебель, чистит камины и натирает стекла до блеска и полной прозрачности, кухарка (профессор постоянно забывает, как ее зовут) вполне сносно готовит и печет циннабоны Касе на завтрак, по утрам в доме пахнет корицей и бисквитами, но всё это не то. Женщины, которые исправно выполняют свою работу, а после трех часов дня по субботам выходят за дверь, чтобы вернуться в понедельник утром, это совсем не то. Даже если они оставляют дом аккуратно прибранным, а буфет забивают холодными закусками, всё это не делает дом живым.
Профессор Чешляк надеялся, что Кася вырастет и станет хозяйкой в доме, в каком-то смысле заменит мать. Профессору не хватает жены. Он перестал носить траур несколько лет назад, но до сих пор не снял обручальное кольцо и больше не женился. Он уверен, что и Касе все эти годы не хватало матери (это не так). Мать нужна была ей как образец безупречной женственности, не имея такого образца перед глазами, Кася выросла неправильной, негармоничной, нездоровой девицей. Это тем неприятнее, что, войдя в годы, она стала очень похожа на мать внешне. Кася выросла, но дом не ожил. Профессор не понимает, почему так получилось, как у него выросло то, что выросло.
Профессор вспоминает многочисленных Касиных гувернанток, как они уходили одна за другой, бесконечная череда высоких и низких, полных и худых, рыжих, темненьких и седых дам, он перестал запоминать их имена, помнил только приметы и ко всем обращался одинаково: “досточтимая пани”. Кася их не слушала, она не хотела расписывать каминные экраны, не хотела упражняться в гаммах, не хотела учить французский. С французским, впрочем, поначалу неплохо складывалось. У Каси была мотивация. Кася нашла в библиотеке Le Livre des figures hiéroglyphiques Николаса Фламеля (или еще что-нибудь, лучше придумать и название, и автора) с увлекательнейшими иллюстрациями, а когда от иллюстраций перешла к тексту, поняла, что не может прочитать ни строчки и немедленно загорелась желанием учить французский. Профессор счел это хорошим началом - интерес к книге у легкомысленного ребенка быстро выветрится, а знание языка останется. Профессор нанял гувернантку-француженку (пожилую, полную женщину с любовью к сладкому) и первое время дела шли очень недурно, а потом профессор совершил роковую ошибку - взял ребенка с собой в книжную лавку. Пока профессор общался с продавцом на предмет своих каких-то вопросов, отпущенный побродить по лавке ребенок нашел перевод книги на польский, обрадовался и, вцепившись в книгу обеими руками, пришел с ней к отцу и попросил ее купить. Продавец посмотрел на ребенка со снисходительным изумлением и сказал, что юная панна, видно, что-то напутала. Вот, есть более увлекательное и подходящее для ее пола и возраста чтение. "Собственный журнал маленькой панны". Здесь юная панна найдет поучительные истории и короткие исторические эссе, притчи о добрых жёнах, легкую, но ни в коем случае не легкомысленную поэзию, а также практические советы о том, как вести дом. Необременительное и полезное чтение, от которого у юной панны не будет болеть голова. Каждый месяц выходит новый номер, этот совсем свежий, его наверняка еще нет у ее подружек. Профессор Чешляк выслушивает всё это, смотрит на своего ребенка, видит выражение его лица и покупает и журнал, и книгу. Кася благодарит отца, продавец умиляется и выражает надежду, что ей понравится журнал, заворачивает покупки в бумагу и отдает профессору, Кася игнорирует его (профессору ужасно неловко, но он, о ужас, не может на нее по этому поводу гневаться), и они с отцом выходят из лавки на улицу.
Дома Кася немедленно, как только дверь за ними закрывается, требует книгу. Профессор Чешляк оставляет сверток с покупками на полке под зеркалом, где уже валяются неряшливой горкой не просмотренная корреспонденция за прошедшую неделю, свернутая газета и чьи-то визитки, и поднимается наверх, пока Зофья помогает Касе снять пальто. Через час профессор Чешляк находит журнал и порванную оберточную бумагу там же, на полке, а Касю с книгой в детской, все в том же уличном платье и с наполовину спущенным шерстяным чулком на одной ноге. Интерес к французскому ребенок с того дня потерял полностью, в чем профессор Чешляк позже чувствовал исключительно собственную вину, поэтому отчитывал Касю без должной суровости, а гувернантку-француженку уволил со скрытым облегчением. Уволил он ее, впрочем, не сразу, потому что и потеря ребенком интереса к французскому стала очевидна не сразу. Первое время профессору казалось, что Кася все так же прилежно учится.
На деле же Кася каждый вечер наводила на гувернантку сон. Выглядело это так. Каждый раз перед уроком Кася предлагала выпить по чашечке чая и съесть по печеньицу. Дама любила сладкое и с удовольствием соглашалась, а когда добрая девочка говорила, что сама сходит на кухню, была ей очень благодарна (дама была полной, немолодой и не любила бегать по лестницам). Кася уходила. Даме между тем попадалась на глаза записка, которая лежала на круглом столике у камина. Клочок бумаги всякий раз неизменно привлекал ее внимание, и всякий раз она начисто забывала, что видела его прежде. Дама брала записку, надевала очки и пыталась прочесть, что там написано, но всякий раз ее одолевал приступ непонятной сонливости, который проходил почти сразу же. Тут возвращалась Кася, дама откладывала непрочитанную записку, они пили чай и приступали к занятиям. Так длилось вечер за вечером, француженка была довольна Касиными успехами и хвалила ее профессору Чешляку, и так продолжалось до тех пор, пока профессор Чешляк не установил опытным путем, что дочь не только не выучила ничего нового за полгода, но и забыла то, что знала раньше. С полной француженкой пришлось расстаться.
Несколькими годами раньше другая гувернантка, тощая, с острыми скулами и вечно недовольным лицом, пыталась заставить Касю вышивать, считая, что это занятие воспитывает в девочках усидчивость и аккуратность (необходимые им качества). Профессор Чешляк нанял эту особу от отчаяния, решив в приступе суровости, что Касе нужна твердая рука. Скуластая особа постоянно ругалась на неаккуратные стежки, отбирала вышивку, спарывала ее и требовала переделывать снова. Очень скоро невероятно сердитая маленькая Кася (ей было на тот момент 9 лет) стала вышивать очень аккуратные ярко алые бутоны роз на шипастых стеблях. Бутоны были объемные, крупные и выглядели очень живо, а на скулах гувернантки расцвели огромные ярко красные фурункулы. Профессор Чешляк уволил ее с огромным облегчением. Ради ее же безопасности, как он сам себе говорил. Скуластая на прощание посоветовала отправить ребенка в частную школу-интернат, там ей, якобы, привьют манеры, а нет, так хоть получит квалификацию частного репетитора и сможет устроиться гувернанткой, когда никто не возьмет ее замуж с таким вздорным характером.
Последняя Касина гувернантка продержалась дольше всех и ушла, когда Кася стала достаточно взрослой, чтобы в ней не нуждаться. Эта благоразумная дама в первый же день поговорила с девочкой о предыдущих гувернантках и о том, как у них шли дела, и сделал выводы. Она не мешала Касе делать то, что той хотелось, сопровождала ее где было нужно и старалась не быть навязчивой. На любые занятия, которые профессор Чешляк считал необходимыми, а Кася - нет, она пыталась замотивировать ребенка с той точки зрения, что это пригодится Касе, если та в будущем решит стать волшебницей. Так Касе удалось вбить в голову общеобразовательные предметы (из которых ребенок лучше всего знал общую историю, которую учил заодно с историей магии, чтобы история магии не выпадала из общего контекста, и географию, которую учил заодно с географией Ада, Рая и Тех Земель, потому что все связано и учить только это в отрыве от нормальной человеческой географии нельзя). Одновременно Кася привыкла к мысли, что идея стать волшебницей - реальная. Из детских мечтаний благодаря гувернанткиным манипуляциям это плавно превратилось в представления о своем реальном будущем (что целью гувернантки изначально не было, ее целью было заставить ребенка учиться, но вышло что вышло). Об этом профессор Чешляк тоже подумает с долей злости, что не пресекал эти фантазии, не понимал, как губительно это для ребенка - поощрять эти нелепые идеи, даже если это мотивировало его заниматься общеобразовательными предметами, не следил за тем, что ребенок читает, не запирал библиотеку, не удалял девочку из комнат, когда приходили на чай его друзья и коллеги и обсуждались университетские дела, позволял присутствовать, слушать разговоры, еще хвалился, какой у него способный ребенок (жалко, что не мальчик), а теперь уже поздно, момент давно упущен.
На этой мысли профессор Чешляк добредает до библиотеки. Там он видит свою дочь, спящей на оттоманке лицом вниз, ноги в домашних тапочках свисают с края, рука лежит на ковре, в расслабленных пальцах книга. На столике рядом горит лампа (свеча? Керосиновая лампа? Газ? электричество?). Профессор поднимает книгу, смотрит на обложку (как называется, кто автор?), сердито похлопывая книгой по ладони относит ее на место, ставит на полку, накрывает ребенка пледом, забирает лампу и уходит из библиотеки.
Утром Кася выходит к завтраку с припухшими от недосыпа глазами и с опозданием. Вчера она сдала экзамены. Она ужасно переживала, что что-то забыла или перепутала, и, вернувшись, зарылась в книги, чтобы уточнить смутивший ее момент и понять, сделала она ошибку или нет, там же в библиотеке она и заснула. За завтраком она ждет, что отец будет браниться, но он молчит и читает газету. Касю все еще тревожат вчерашние экзамены, тревога написана у нее на лице, отец отрывается от газеты и спрашивает в чем дело. Кася говорит, что волнуется, как она сдала, что все эти молодые люди, которые смотрели на нее с таким пренебрежением, наверняка сдали лучше, что она боится, что выставила себя дурочкой и чувствует себя ужасно виноватой, что над отцом будут подшучивать коллеги. Профессор Чешляк выслушивает всё это и говорит, что необходимость бриться и право носить штаны не делают всех этих молодых людей лучшими волшебниками, чем Кася, что большая часть из них не найдут своих имен в списках, что он уверен в Касе и чтобы она не морочила ему голову, а лучше пошла бы и распорядилась насчет ужина (профессор ждет гостей) и заодно попросила Зофью сварить новый кофе, этот остыл. Кася смотрит на отца и медлит с ответом чуть дольше, чем это естественно, потом улыбается и идет выполнять его просьбу.
no subject
Date: 2021-02-25 08:55 pm (UTC)From:+
no subject
Date: 2021-02-25 10:03 pm (UTC)From:no subject
Date: 2021-02-25 10:11 pm (UTC)From:Мне поначалу дочка понравилась больше, а к финалу отрывка, наоборот, профессор стал интереснее. Глубже он как-то, именно за счет того, что человек и решает человеческие задачи. Хотя казалось бы.